‘I have had this rather unpleasant letter which I must talk to you
about. It seemed to me important to discuss it informally and in an
unofficial context, so to speak. I don’t know if it will come as
surprise to you.’
Perry Diss reads quickly, and empties his glass of Tiger beer, which
is quickly replaced with another by the middle-aged Chinese man.
‘Poor little bitch,’ says Perry Diss. ‘What a horrible state of mind
to be in. Whoever gave her the idea that she had any artistic talent
ought to be shot.’
Don’t say bitch, Gerda Himmelblau tells him in her head, wincing.
‘Do you remember the occasion she complains of?’
‘Well, in a way I do, in a way. Her account isn’t very recognisable.
We did meet last week to discuss her complete lack of progress on his
dissertation – she appears indeed to have regressed since she put in her proposal, which I am glad to say I was not
responsible for accepting. She has forgotten several of the meagre
facts she once knew, or appeared to know, about Matisse. I do not see
how she can possibly be given a degree – she is ignorant and lazy
and pigheadedly misdirected – and I felt it my duty to tell her so. In
my experience, Dr Himmelblau, a ot of harm has been done by misguided
kindness to lazy and ignorant students who have been cosseted and nurtured and never told they are not up to scratch.’
‘That may well be the case. But she makes specific allegations – you went to her studio – ‘
‘Oh yes. I went. I am not as brutal as I appear. I did try to give
her the benefit of the doubt. That part of her account bears some
resemblance to the truth – that is, to what I remember of those very
disagreeable events. I did say something about the inarticulacy of
painters and so on – you can’t have worked in art schools as long as I
have without knowing that some can use words and some can only use
materials – it’s interesting how you can’t always predict which.
‘Anyway, I went and looked at her so-called Work. The phraseology is
cating. “So-called”. A pantechnicon contemporary term of abuse.’
‘And?’
‘The work is horrible, Dr Himmelblau. It disgusts. It
desecrates. Her studio – in which the poor creature also eats and
sleeps – is papered with posters of Matisse’s work. La Reve. La Nu rose. La Nu bleu. Grande Robe bleue. La Musique. L’Artiste et son modele. Zorba sur la terrasse. And they have all been smeared and defaced. With what looks like organic matter
– blood, Dr Himmelblau, beef stew or faeces – I incline towards the
latter since I cannot imagine good daube finding its way into that
miserable tenement. Some of the daubings are deliberate reworkings of
bodies or faces – changes of outlines – some are like thrown tomatoes –
probably are thrown tomatoes – and eggs, yes – and some are great swastikas of shit. It is appalling. It is pathetic.’
‘It is no doubt meant to disgust and desecrate,’ states Dr Himmelblau, neutrally.
‘And what does that matter? How can that excuse it?’ roars
Perry Diss, startling the younger Chinese woman, who is lighting the wax
lamps under the plate warmer, so that she jumps back.
‘In recent times,’ says Dr Himmelblau, ‘art has traditionally had an element of protest.’
‘Traditional protest, hmph,’ shouts Perry Diss, his neck
reddening. ‘Nobody minds protest, I’ve protested in my time, we all
have, you aren’t the real thing if you don’t have a go at being
shocking, protest is de rigeur, I know. But what I object to here, is the shoddiness, the laziness. It seems to me – forgive me, Dr Himmelblau – but this – this caca offends something I do hold sacred, a word that would make that little bitch snigger, no doubt, but sacred, yes – it seems to me, that if she could have produced worked copies of those – those masterpieces – those shining – never mind – if she could have done some work
– understood the blues, and the pinks, and the whites, and the oranges,
yes, and the blacks too – and if she could still have brought herself
to feel she must – must savage them – then I would have had to feel some respect.’
‘You have to be careful about the word masterpieces,’ murmurs Dr Himmelblau.
‘Oh, I know all that stuff, I know it well. But you have got to listen to me. It can have taken at the maximum half an hour – and there’s no evidence anywhere in the silly girl’s work that she’s ever spent more than that actually looking at a Matisse – she has no accurate memory of one when we talk, none, she amalgamates them all in her mind into one monstrous female corpse bursting with male aggression – she can’t see, can’t you see? And for half an hour’s shit-spreading we must give her a degree?’
‘Matisse,’ says Gerda Himmelblau, ‘would sometimes make a mark, and
consider, and put the canvas away for weeks or months until he knew where to put the next mark.’
‘I know.’
‘Well – the – the shit-spreading may have required the same consideration. As to location of daubs.’
‘Don’t be silly. I can see paintings, you know. I did look to see if there was any wit in where all this detritus was applied. Any visual wit, you know, I know it’s meant to be funny. There wasn’t. It was just slapped on. It was horrible.’
‘It was meant to disturb you. It disturbed you.’
‘Look – Dr Himmelblau – whose side are you on? I’ve read your Mantegna monograph. Mes compliments, it is a chef-d’oeuvre. Have you seen this stuff? Have you for that matter seen Peggi Nollett?’
‘I am not on anyone’s side, Professor Diss. I am the Dean of
Women’s Students, and I have received a formal complaint against you,
about which I have to take formal action. And that could be, in the
present climate, very disturbing for me, for the Department, for the
University, and for yourself. I may be exceeding my strict duty in
letting you know of this in this informal way. I am very anxious to
know what you have to say in answer to her specific charge.
‘And yes, I have seen Peggi Nollett. Frequently. And her work, on one occasion.’
‘Well, then. If you have een her you will know that I can have made no such – no such advances as she describes. Her skin is like a potato and her body is like a decaying potato,
in all that great bundle of smocks and vests and knitwear and
penitential hangings. Have you seen her legs and arms, Dr Himmelblau?
They are bandaged like mummies, they are all swollen with strapping and
strings and then they are contained in nasty black greaves and gauntlets
of plastic with buckles. You expect some awful yellow ooze to seep
oout between the layers, ready to be smeared on La Joie de vivre.
And her hair, I do not think her hair can have been washed for some
years. It is like a carefully preserved old frying-pan, grease
undisturbed by water. You cannot believe I could have brought myself to touch her, Dr Himmelblau?’
‘It is difficult, certainly.’
‘It is impossible. I may have told her that she would be better if
she wore fewer layers – I may even, imprudently – thinking, you
understand, of potatoes – have said something about letting the air get
to her. But I assure you that was as far as it went. I was trying
against my instincts to converse with her as a human being. The rest is
her horrible fantasy. I hope you will believe me, Dr Himmelblau. You
yourelf are about the only almost-witness I can call in my defense.’
‘I do believe you,’ says Gerda Himmelblau, with a little sigh.
‘Then let that be the end of the matter,’ says Perry Diss. ‘Let us
enjoy these delicious morsels and talk about something more agreeable
than Peggi Nollett. These prawns are as good as I have ever had.’
Showing posts with label book. Show all posts
Showing posts with label book. Show all posts
Sunday, July 7, 2013
Tuesday, June 25, 2013
Possession: A Romance
For Isobel Armstrong
When a writer calls his work a Romance, it need hardly be observed that
he wishes to claim a certain latitude, both as to its fashion and material, which
he would not have felt himself entitled to assume, had he professed to be
writing a Novel. The latter form of composition is presumed to aim at a very
minute fidelity, not merely to the possible, but to the probable and ordinary
course of man's experience. The former—while as a work of art, it must
rigidly subject itself to laws, and while it sins unpardonably so far as it may
swerve aside from the truth of the human heart—has fairly a right to present
that truth under circumstances, to a great extent, of the writer's own choosing
or creation. . . . The point of view in which this tale comes under the
Romantic definition lies in the attempt to connect a bygone time with the
very present that is flitting away from us.
—NATHANIEL HAWTHORNE
Preface to The House of the Seven Gables
And if at whiles the bubble, blown too thin,
Seem nigh on bursting,—if you nearly see
The real world through the false,—what do you see?
Is the old so ruined? You find you're in a flock
O' the youthful, earnest, passionate—genius, beauty,
Rank and wealth also, if you care for these:
And all depose their natural rights, hail you,
(That's me, sir) as their mate and yoke-fellow,
Participate in Sludgehood—nay, grow mine,
I veritably possess them—. . .
And all this might be, may be, and with good help
Of a little lying shall be: so Sludge lies!
Why, he's at worst your poet who sings how Greeks
That never were, in Troy which never was,
Did this or the other impossible great thing! . . .
But why do I mount to poets? Take plain prose—
Dealers in common sense, set these at work,
What can they do without their helpful lies?
Each states the law and fact and face o' the thing
Just as he'd have them, finds what he thinks fit,
Is blind to what missuits him, just records
What makes his case out, quite ignores the rest.
It's a History of the World, the Lizard Age,
The Early Indians, the Old Country War,
Jerome Napoleon, whatsoever you please.
All as the author wants it. Such a scribe
You pay and praise for putting life in stones,
Fire into fog, making the past your world.
There's plenty of 'How did you contrive to grasp
The thread which led you through this labyrinth?
How build such solid fabric out of air?
How on so slight foundation found this tale,
Biography, narrative?' or, in other words,
'How many lies did it require to make
The portly truth you here present us with?'
—Robert Browning
from "Mr Sludge, 'the Medium' "
When a writer calls his work a Romance, it need hardly be observed that
he wishes to claim a certain latitude, both as to its fashion and material, which
he would not have felt himself entitled to assume, had he professed to be
writing a Novel. The latter form of composition is presumed to aim at a very
minute fidelity, not merely to the possible, but to the probable and ordinary
course of man's experience. The former—while as a work of art, it must
rigidly subject itself to laws, and while it sins unpardonably so far as it may
swerve aside from the truth of the human heart—has fairly a right to present
that truth under circumstances, to a great extent, of the writer's own choosing
or creation. . . . The point of view in which this tale comes under the
Romantic definition lies in the attempt to connect a bygone time with the
very present that is flitting away from us.
—NATHANIEL HAWTHORNE
Preface to The House of the Seven Gables
And if at whiles the bubble, blown too thin,
Seem nigh on bursting,—if you nearly see
The real world through the false,—what do you see?
Is the old so ruined? You find you're in a flock
O' the youthful, earnest, passionate—genius, beauty,
Rank and wealth also, if you care for these:
And all depose their natural rights, hail you,
(That's me, sir) as their mate and yoke-fellow,
Participate in Sludgehood—nay, grow mine,
I veritably possess them—. . .
And all this might be, may be, and with good help
Of a little lying shall be: so Sludge lies!
Why, he's at worst your poet who sings how Greeks
That never were, in Troy which never was,
Did this or the other impossible great thing! . . .
But why do I mount to poets? Take plain prose—
Dealers in common sense, set these at work,
What can they do without their helpful lies?
Each states the law and fact and face o' the thing
Just as he'd have them, finds what he thinks fit,
Is blind to what missuits him, just records
What makes his case out, quite ignores the rest.
It's a History of the World, the Lizard Age,
The Early Indians, the Old Country War,
Jerome Napoleon, whatsoever you please.
All as the author wants it. Such a scribe
You pay and praise for putting life in stones,
Fire into fog, making the past your world.
There's plenty of 'How did you contrive to grasp
The thread which led you through this labyrinth?
How build such solid fabric out of air?
How on so slight foundation found this tale,
Biography, narrative?' or, in other words,
'How many lies did it require to make
The portly truth you here present us with?'
—Robert Browning
from "Mr Sludge, 'the Medium' "
Friday, April 19, 2013
Рюноскэ Акутагава. В чаще
ЧТО СКАЗАЛ НА ДОПРОСЕ У СУДЕЙСКОГО ЧИНОВНИКА ДРОВОСЕК
Рюноскэ Акутагава. Ад одиночества
Этот рассказ я слышал от матери. Мать говорила, что слышала
его от своего прадеда. Насколько рассказ достоверен, не знаю. Но судя
по тому, каким человеком был прадед, я вполне допускаю, что подобное
событие могло иметь место.
Рюноскэ Акутагава. Жизнь идиота
ЭПОХА
Это было во втором этаже одного книжного магазина. Он, двадцатилетний, стоял на приставной лестнице европейского типа, перед книжными полками и рассматривал новые книги. Мопассан, Бодлер, Стриндберг, Ибсен, Шоу, Толстой...
Тем временем надвинулись сумерки. Но он с увлечением продолжал читать надписи на корешках. Перед ним стояли не столько книги, сколько сам "конец века". Ницше, Верлен, братья Гонкуры, Достоевский, Гауптман, Флобер...
Борясь с сумраком, он разбирал их имена. Но книги стали понемногу погружаться в угрюмый мрак. Наконец рвение его иссякло, он уже собрался спуститься с лестницы. В эту минуту как раз над его головой внезапно загорелась электрическая лампочка без абажура. Он посмотрел с лестницы вниз на приказчиков и покупателей, которые двигались среди книг. Они были удивительно маленькими. Больше того, они были какими-то жалкими.
- Человеческая жизнь не стоит и одной строки Бодлера...
Некоторое время он смотрел с лестницы вниз на них, вот таких...
Это было во втором этаже одного книжного магазина. Он, двадцатилетний, стоял на приставной лестнице европейского типа, перед книжными полками и рассматривал новые книги. Мопассан, Бодлер, Стриндберг, Ибсен, Шоу, Толстой...
Тем временем надвинулись сумерки. Но он с увлечением продолжал читать надписи на корешках. Перед ним стояли не столько книги, сколько сам "конец века". Ницше, Верлен, братья Гонкуры, Достоевский, Гауптман, Флобер...
Борясь с сумраком, он разбирал их имена. Но книги стали понемногу погружаться в угрюмый мрак. Наконец рвение его иссякло, он уже собрался спуститься с лестницы. В эту минуту как раз над его головой внезапно загорелась электрическая лампочка без абажура. Он посмотрел с лестницы вниз на приказчиков и покупателей, которые двигались среди книг. Они были удивительно маленькими. Больше того, они были какими-то жалкими.
- Человеческая жизнь не стоит и одной строки Бодлера...
Некоторое время он смотрел с лестницы вниз на них, вот таких...
Борис Виан. Сердцедер / Boris Vian. L’Arrache-cœur
Борис Виан. Сердцедер
---------------------------------------------------------------
Роман
Перевод В. Кислова
Оригинал этого текста расположен в библиотеке Олега Аристова
http://www.chat.ru/~ellib/
---------------------------------------------------------------
* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *
I
28 августа
Тропа тянулась вдоль обрыва. По ее краям росли окалины в цвету и слегка
увядшие опаленки, черные лепестки которых устилали землю. Вздувалась
пористая почва, изрытая остроигольными насекомыми; при взгляде на тысячи
маленьких дырочек думалось об околевшей губке.
Жакмор неторопливо брел, посматривая на окалины, чьи темно-красные
сердца учащенно бились на солнце. При каждом ударе облако пыльцы
поднималось, а затем оседало на нехотя вздрагивающие листья. Рассеянные
пчелы были не у дел.
От подножия скалы доносилось тихое хрипение волн. Жакмор остановился на
узкой кромке, отделяющей его от пропасти, и посмотрел вниз. Там все казалось
недостижимым, обрывистым, и пена дрожала в расщелинах скал июльским студнем.
Пахло палеными водорослями. У Жакмора закружилась голова, и он опустился на
колени, прямо на землистого цвета летнюю траву. Коснувшись вытянутыми руками
козлиного помета удивительно неправильной формы, он решил, что здесь водится
Содомский козел -- разновидность, которую он считал давно исчезнувшей.
Теперь он уже не испытывал такого страха и даже решился взглянуть еще
раз. Большие пласты красной породы уходили вертикально вниз, в мелководье,
откуда почти сразу же взмывали вверх, образуя скалу, на гребне которой
пребывал коленопреклоненный Жакмор.
То там, то здесь всплывали черные рифы, промасленные прибоем и
увенчанные колечками пара. Солнце разъедало поверхность моря, отражаясь в
накипи искрящимися похабными каракулями.
Жакмор поднялся с колен и зашагал по тропе. Та заворачивала; слева он
увидел уже тронутый ржавчиной папоротник и зацветающий вереск. На обнаженных
скалах сверкали кристаллы соли, принесенные прибоем. Удаляясь от моря, тропа
карабкалась по склону, который становился все круче и круче, огибала грубые
глыбы черного гранита, местами помеченные очередными кучками козлиного
помета. Самих коз не было и в помине. Их отстреливали таможенники. Из-за
помета.
Он ускорил шаг и внезапно оказался в тени, так как солнечные лучи не
могли за ним угнаться. Прохлада принесла облегчение, и он прибавил шагу. А
цветы окалины так и плыли бесконечной огненной лентой перед его глазами.
По верным приметам он понял, что приближается, и остановился пригладить
растрепанную рыжую бороду. Затем вновь бодро зашагал по тропе. Спустя
мгновение Дом явился ему во весь рост в обрамлении двух гранитных глыб,
выточенных эрозией в форме леденцов на палочке; сдавливая тропу, они
казались столбами огромных крепостных ворот. Новый поворот -- и Жакмор
потерял Дом из виду. Тот находился довольно далеко от обрыва -- на самом
верху. Когда два мрачных столпа остались позади, ему открылось белоснежное
здание, окруженное необычными деревьями. Начинающаяся от крыльца светлая
линия лениво петляла вдоль холма и, вдоволь напетлявшись, соединялась с
тропинкой, по которой поднимался Жакмор. Он свернул и в знак солидарности
тоже запетлял. Дойдя почти до самой вершины, он услышал крики и побежал.
От широко распахнутой калитки до крыльца чья-то заботливая рука
протянула ленту красного шелка. Лента вела по лестнице на второй этаж.
Жакмор поднялся. В спальне на кровати лежала измученная женщина, потерявшая
счет бесконечным родовым схваткам. Жакмор бросил на пол кожаную сумку,
засучил рукава и принялся намыливать руки над грубой посудиной из цельного
необработанного камня.
Станислав Ежи Лец. Непричесанные мысли
Издательство "Прогресс"
Москва
1 9 7 8 г.
Ошибка становится ошибкой, когда рождается как истина.
Воскреснуть могут лишь мертвые. Живым труднее.
Предпочитаю надпись "Вход воспрещен" надписи "Выхода нет".
Когда миф сталкивается с мифом, столкновение происходит вполне
реальное.
Брюки протираются даже на троне.
Окно в мир можно закрыть газетой.
Умберто Эко. Внутренние рецензии
Перевод с итальянского Елены Костюкович
Автор не указан. "Библия"
Начну с того, что при работе с этой рукописью первые сто
страниц произвели на меня самое выгодное впечатление. Текст
читается легко, он динамичен и замешен на самом первоклассном
сырье по-настоящему крепкой "развлекаловки". Есть и секс
(хорошо, что много секса), есть и адюльтер, есть и однополая
любовь, и убийства-инцесты-войны-геноциды, в общем, обычный
джентльменский набор.
Раблезианский эпизод, разворачивающийся в Содоме (или в
Гоморре, но это значения не имеет), когда компания извращенцев
пробует оприходовать двух ангелов, сам по себе мог бы
"вытянуть" книгу. "Сага" о событиях жизни Ноя возрождает в
памяти "Библиотеку приключений", а бегство из Египта - почти
готовый кинороман. Получилась добротная эпопея, ладно
скроенная, полная запоминающихся эпизодов, с примесью
фантастики, однако в тактичной форме, без пережима. Добавлю,
что даже апокалипсическая нотка, как ни странно, не режет слух.
Subscribe to:
Posts (Atom)